homo_nudus

Апофатический психоанализ

Mon, 07 Dec 2009 23:41:55 GMT

Очень часто красота для нас — это фетиш.

Бо большому счёту и грубо говоря, невозможность кончить без красоты и невозможность кончить без туфель на высоком каблуке — это вещи одного порядка.

Это ничуть не унижает саму красоту, предметы или части тела. Но ими злоупотребляют, унижая кое-что другое. Образ уже ничего не выражает кроме самого себя. Метафора и метонимия становятся бутылкой Клейна, замкнутой лентой Мёбиуса. По этой дороге никуда не выйти, как по тропинке, пленившей Алису в Зазеркалье. Пустое искусство. Горячая страсть с рыбьей кровью. Шарманка с бессменным барабаном.

Но стоит пойти дальше. Всё, что можно понимать под душевной красотой, тоже может быть фетишем. Ум. Знания. Вкус. Отстранённая безмятежность или вдохновляющий драйв. И так далее, в пугающую глубину отрицания.

Но что же тогда останется от человека? А от человека ничего и не может остаться. Точнее, если у человека всё отнять, раздеть его, как капустный кочан, слой за слоем, а потом ещё и вырезать неизвестно откуда кочерыжку, оставшееся ничто и будет человек.

Потому-то и невозможно сказать, что делает человека человеком. Невозможно определить, что достойно в человеке любви. Это всегда будет за границами языка и диалектики, хотя именно благодаря этому ничему язык остаётся живым и диалектика обретает объём.

Благодаря этому ничему один человек отличается от другого человека неизмеримо больше, чем человек отличается от собаки, как удачно выразился один мыслитель. Благодаря этому ничему не существует родового понятия «Человек», но есть непостижимое общение ни в чём не сообщающихся человеческих вселенных.

Настоящий символ ведёт в никуда. Он не вход, а выход. Не дверь в комнату смысла, а дверь из комнаты в смысл. Если образ не ведёт в никуда, он замкнут на себе, каким бы глубоким ни казался.

Благодаря живительному значению этого ничего нам так дороги мелочи и живые конкретности. Чем дальше что-то от псевдоглубин обобщения и абстракции, тем ближе оно к ничему, источнику всякой ценности. Ресница на щеке говорит больше, чем «Универсальная система всего сущего», попутно оставляя систему в дураках и выпуская её узников на свободу.

Поэтому любое объяснение «люблю, потому что...» становится предметом неэвклидовой сексопатологии.

Wed, 18 Nov 2009 17:32:08 GMT

***

Отец Паисий, игумен маленького монастыря,
обвёл собравшуюся в трапезной братию
тяжёлым взглядом.

Ну, кажется, все.
Начнём по порядку.

Сначала про храмовый праздник.
Это, дорогие мои, ни в какие ворота не лезет.
Больше я на этот день из монастыря убегать не буду.
Будете меня боярышником отпаивать после всего, как и раньше.

Отец Пахомий, ты, оказывается, страшный человек.
Тебе не келарем нужно быть, а людей пытать.
Это же надо додуматься, владыке Феогносту на обеде
подать золочёное корытце с поджаренными золотыми рыбками.
Думаете, он никогда ребёнком не был?
Так и родился архиепископом?
Милосердия у вас нету.
Несгибаемые вы диссиденты.
Он после этого корытца, келейник говорит, всю ночь проплакал.
Всё вспоминал, как ему мама в детстве сказки Пушкина читала.
И как он декламировал при гостях на ужине
«Как ныне сбирает свои вещи Олег...»,
чем довёл всех родных до слёз, так они смеялись.
Как мне ему теперь в глаза смотреть?
Поедешь со мной прощения просить.
Я не шучу.

Так. Отец Павел, ты тоже герой дня.
Я понимаю, выкупить на eBay коллекционное собрание
всех номеров «Мурзилки» начиная с 1924 года,
это хорошее и полезное дело.
Но о чём ты думал?
Не мог договориться с Петром Николаевичем?
Он же всё равно перед Новым Годом приедет,
привезёт вам ваши дурацкие петарды,
хлопушки и бенгальские огни.
Не могли, что ли, оформить заказ сначала до Москвы
на его имя?
Они же на почте всем коллективом наши посылки вскрывают
на обеденном перерыве.
И всегда есть законный повод.
В этот раз начальник сказал, думали, Мурзилка —
экзотический зверь. Пересылка животных в почтовых контейнерах
запрещена.
Бухгалтер их, так тот вообще поспорил на бутылку шампанского,
что Мурзилка это вообще какая-то непристойность.
Ещё одна такая глупость — заставлю брать благословение
на каждую бумажку, которую ты для библиотеки приобретаешь.
Сколько ни показывай вам сериалы про шпионов,
ничему не учитесь.
Беречь людей надо, беречь!
Они слабые, чего им только в голову не приходит.

Так. Дальше.

Отец Фёдор. Что Вы смеётесь, бесстыжие?!
Исаак Иванович, старый больной человек,
не поленился приехать переложить печку в парилке.
Открывает дверь в котельную церкви,
а на порог навзничь валится отец Фёдор,
с остекленевшими глазами и огрызком яблока в зубах.
Он, бедный, так и обмер, не знал, куда бежать.
У него же сердце.
Ну и что, что ты думал, что это отец Пахомий заходит.
Что, келарь виноват в тех двадцати килограммах яблок,
которые нам на Преображение пожертвовали?
Кто вас их есть заставляет?
Говорил вам, выжимайте в чай.
Вчера приходил заведующий городской станцией юннатов.
Не знал, куда себя девать.
Сказал, только вчера узнал, что первый урожай гибрида
яблони с лимоном, который он велел по-тихому выкинуть,
сердобольный завхоз анонимно прислал тогда в монастырь.
И потом, ты что, совсем нюх потерял?
Братию по походке не узнавать!

Отец Никон, тебе тоже достанется.
В следующий раз, когда по моему списку
будешь братии подарки на Рождество покупать,
посылай в магазин игрушек послушника в мирской одежде.
Нечего тебе там своей бородой прилавки мести.
Знаешь, что одна продавщица другой сказала,
когда ты ушёл с покупками?
Тамара Фёдоровна там была, всё слышала.
«Хорошо, — говорит, — они теперь хоть своих младенчиков
в колодцах не топят».
Думайте, что делаете, в который раз говорю!

Дальше. Кто повесил на доске экстренных объявлений записку
«Послушник Барт Симпсон, срочно зайдите к благочинному!»
Там же мимо приезжие батюшки с семьями в трапезную ходят!
Их потом собственные дети до опупения распросами мучают.
Хотите вмешиваться в чужое воспитание,
пошлю в школу, учить шестиклассников основам православной культуры.
Не думайте, что я блефую!

И последнее.
Снега намело будь здоров.
Отец Иоанн. Если братии опять взбредёт в голову
кататься в корытах, привязанных к УАЗику,
раньше полуночи не вздумайте выезжать.
Нечего пугать поздних водителей, они и так из последних сил едут.
Думайте о людях!
И визжите потише на поворотах!
А отец Прохор пусть свои очки привязывает,
больше не отпущу поутру искать их в сугробах.

Ладно. Пока всё. Устал я, спать пойду.
Долго не сидите.
Отец Пахомий, не больше семи чашек чаю.
Не то опять будете хрустеть ветками под окнами до утра.

Да, совсем забыл.
Отец Николай, в следующий раз, как в автобусе в город поедешь,
лучше вообще не садись никуда.
Мне всё равно, что у тебя инстинкт слабому полу место уступать.
Но когда ты идёшь в подряснике через весь салон к зашедшей девушке,
чтобы предложить ей сесть,
подумай, как это выглядит.

Всё, теперь уж точно спокойной ночи.
Отец Иоанн, не забудь с утра встретить мешок с хлебом.
Автобус теперь приходит на 15 минут раньше...

Отец Паисий возвращается в келью.
Читает правило, одевается в спальный подрясник.
Ложится в кровать, укрывается, зажигает лампу на тумбочке.
Вздыхает.
Достаёт из-под подушки третий том «Карлсона».
Открывает на закладке, начинает читать.

Но Чья-то рука пишет в темноте на стене кельи
огромными кривыми огненными буквами.
«Ну и плюшки! Деньги дерёшь, а корицу жалеешь. Берегись!

Совсем ты, отец Юлиус, озверел.
Нельзя же так на людей кидаться...»

Отец Паисий утирает слёзы.
Поцеловав, откладывает книжку.
Встаёт на молитву.

Sat, 07 Nov 2009 21:51:07 GMT

Нас стоит предостерегать от зла в том числе и ради спасения того, чем зло может нас привлекать. Если что-то, по стечению обстоятельств или злому умыслу, стало приманкой зла, оно само по себе не теряет ни красоты своей, ни нравственной доблести.

Если по дороге к пропасти выросли прекрасные цветы, это не делает ни дорогу менее гибельной, ни цветы менее прекрасными.

Нас стоит побуждать к добру в том числе и ради избавления от того, чем добро может отвращать нас. Если что-то, по стечению обстоятельств или злому умыслу, стало пятном на добре, оно само по себе не теряет ни уродства своего, ни нравственного изъяна.

Если по дороге к прекрасному месту кто-то набросал мусора, это не делает ни дорогу менее ценной, ни мусор менее непотребным.

Самый лёгкий и убийственный по своим результатам способ обличать зло — это осуждать всё то, чем зло может привлечь человека. Так человек остаётся в безжизненной пустыне, а в потаённый фундамент его подсознания полагается чувство, что всё доброе основано на якобы лечебной лжи, что власть добра держится за счёт отключения цвета, красок и звуков мира.

Самый лёгкий и убийственный по своим результатам способ защищать добро — это славить всё то, что приросло к добру лишнего, мешающего, паразитирующего. Так человека принуждают жить в обществе теней и уродцев, а в потаённый фундамент его подсознания полагается чувство, что мир добра это вечная ясельная группа или огромный дом престарелых — всё одно, это мир, в котором всегда сюсюкают, в котором всё время нужно спать, в котором слюна, текущая по подбородку — это на самом деле прекрасно, это критерий прекрасного.

Казалось бы, самый простой способ отвратить от супружеской измены или от фарша беспорядочных сношений — это назвать женщину сосудом дьявола или голое человеческое тело — орудием зла. Казалось бы, самый простой способ приучить к общению с высшим — это объявить занудный транс идеалом безопасного существования.

И вот придёт Жених в полуночи, и мы выведем к нему невесту, связанною по рукам и ногам, побитую и обколотую всякой дрянью, с заплывшими глазами, не стоящую на ногах, оглохшую, с отбитыми желаниями — выведем и скажем радостно, восторженно: «Вот, Господи, мы её сохранили! Теперь она уже не сбежит!»

Первое ноября. Восход.

Sun, 01 Nov 2009 09:29:25 GMT

Осень. Задворки.

Wed, 28 Oct 2009 12:27:37 GMT

Попал сегодня в какие-то совершенно замечательные дворики. Как будто провалился на несколько десятилетий назад.

Десять крылечек:

И кошка.

Из квартиры №1, наверное, уехали в поисках лучшей жизни.

А возле этого крылечка, наверное, часто стоит дождевая вода. Или трудно кому-то спускаться и подниматься на лишнюю ступеньку. Или просто хочется свой маленький подъёмный мост. Понимаю, мне тоже хотелось. Хочется.

Бабушка с двумя кошками.

Лесенка.

Она же с видом мансарды.

Ещё одна лесенка.

И ещё одно чердачное окошко.

Балкон. Ну, почти.

В одном из дворов был странный дом. Двухэтажный, половина покинутая, половина жилая. Забрался в покинутую, побродил чуть-чуть. Следов бывших обитателей осталось немного, впрочем достаточно, чтобы услышать шаги и голоса, эхом в пустых комнатах.

Лестничный пролёт расписан довольно приятной вязью.

Жители смотрели маленький и модный тогда телевизор Silelis («Шилялис»).

Участвовали в холодной войне, читая про информационный империализм.

Вдохновлялись с детства хорошими примерами.

Пользовались в быту умными приборами.

Шли в ногу с научно-техническим прогрессом (пособие по ZX Spectrum, популярному в 80-х годах по всей Европе домашнему компьютеру).

Готовили, обменивались рецептами и болтали на кухнях.

Читали детям английские народные песенки.

Выходим из заброшенных пристанищ. Во дворе чей-то рабочий кабинет.

На жилой половине дома красивые граффити.

Бойтесь данайцев, дары приносящих.

Корабли из неоткуда.

Мох.

Почтовые ящики. Может, открытые принадлежали когда-то жителям, уже покинувшим эти места. В один всё ещё приносят почту.

Виноград.

Фонарик и кошка в окошке.

Эта моя любимая.

Mon, 19 Oct 2009 16:59:23 GMT

Одна из самых непонятных вещей в религиозном мироощущении: если есть Абсолютное, то есть Всё, как может быть ещё что-то? От этого беспокойного противоречия по-разному пытались избавиться, обычно ценой уничтожения этого самого «ещё что-то». Пытались включить «ещё что-то» во «Всё» как его часть или провозгласить обманом зрения (причем получалось, что зрение это ничьё, так как «кто-то» тоже оказывался несуществующим).

Теистические религии прижали это противоречие к сердцу в числе самых драгоценных пожитков. Оказалось, это как раз тот случай, когда непонимание рождает и животворит.

От осознания соседства Всего и ещё чего-то родились совершенно новые ум и сердце. И хотя это мироощущение пронизано головокружительной, опьяняющей, невыносимо светлой печалью, это всё же привнесённая нота, она не входит в саму жизнь противоречия — которое, на самом деле, лучше бы назвать диалогом, разговором, общением.

Соседство Абсолютного Всего и ещё чего-то разрушает холодные блистающие оковы иерархий, градаций, критериев, на которых мы обычно строим общество. Если Всё уже было, есть и будет и при этом это Всё приводит в мир ещё что-то, значит, совершенство не может быть целью и оправданием существования, потому что совершенство уже было, есть и будет, и появившееся невесть откуда взъерошенное ещё что-то ничего не добавляет к этому совершенству — и никогда не сможет его достичь.

Христианские аскеты высшими добродетелями считали смирение и любовь. Эти чувства очень тесно связаны с описанным противоречием. Смирение можно назвать осознанием этого противоречия применительно к себе: если я — что-то ещё рядом со Всем, уже не важно, как много меня. Чудо моего ничтожного бытия заглушает любое возможное количество моего бытия. Я создан и меня хранят в бытии не потому, что меня много, и не из расчёта, что меня кровь из носу должно стать много: самое главное и прекрасное свершилось, я есть, и я не один. Меня полюбили, ещё пока меня не было, и продолжают любить не за количество моего бытия, но при всём его ничтожестве, которое, оказывается, важнее любого числа. Я уже сдал экзамен на бытие, даром, просто так. Все сдали и все получили пятёрки.

Осознание же этого противоречия применительно к другим — к этим бесчисленным «ещё что-то», дышащим рядом с тобой, — рождает любовь: настоящую, не зависящую от количества и показателей, от каких бы то ни было параметров этих «ещё что-то», непонятно как возможных рядом со Всем. Удивительным образом, видя неизбывное ничтожество ближнего, мы проникаемся к нему нежностью, которой ничего не страшно и которую уже нечем усилить, потому что она и так уже невместима: мы видим теперь, что у ничтожества ничего нельзя отнять — больше того, перед лицом непостижимого Всего этому близкому нам ничтожеству ничего нельзя и прибавить, что ни прибавь, это решительно ничего не изменит. Нечего бояться, что ближний наш облажается, потеряет свои привлекательные стороны и преимущества, и нечего ждать, пока он докажет своё достоинство: всё это пух одуванчиков, пусть летит себе по ветру в солнечном свете, пока мы сидим, прижавшись друг к другу.

Казалось бы, осознание этого противоречия должно привести к унынию и бездействию. Что толку выбиваться из сил, стараться что-то создать или улучшить, если совершенство уже есть и нам его не достичь самим.

Казалось бы, осознание этого противоречия должно привести к апатичной самоизоляции, к обречённому чувству самодостаточности, вернее — к чувству самоневажности и никогоневажности.

Но вот что странно. Сколько ни говорили о том, что неверие в вечность обостряет чувство жизни, ценность настоящего момента. Сколько ни говорили, что тень Абсолюта обесцвечивает и угнетает этот смешной и трогательный до слёз мир. Но если отдаться нашему противоречию, отважиться жить с ним, поразиться до глубины души — как это возможно, чтобы Всё и при этом ещё что-то? — тогда мы преисполняемся поразительным чувством ценности даже самого малого. Если уж Всё, будучи Всем, приводит в мир ещё что-то, если Этому Всему дорого это странное ещё что-то, то и нам оно дорого — каждый лист на дереве, каждое слово, звук, движение. Каждая родинка и морщинка. И если от нас зависит, станет ли хоть на одно растение, на одно живое слово, на один живой взгляд больше в этом мире — то да, да, пусть будет! Пожалуйста, пусть будет.

Sat, 03 Oct 2009 15:52:22 GMT

***

По набережной идут две очень опрятные и нарядные блондинки. В метрах ста перед ними на склоне, прямо на пожухлой траве, сидит бомж, весь в синяках и ссадинах, опухший, в трудноразличимой одежде. По мере того как блондинки подходят ближе, он достаёт из своих жутких пакетов нехитрую еду: хлеб, что-то завёрнутое в целлофан, маленькие зелёные яблоки. Несколько яблок скатываются со склона на набережную, прямо под ноги подошедших девушек. Одна из них, при явном сочувствии подружки, собирает незрелые плоды, обтирает их (одеждой или чем-то другим, не успеваю заметить), поднимается на середину склона и возвращает бомжу пропажу. Переходя через мост, не могу не обернуться, чтобы посмотреть на них ещё раз. Они стоят вдвоём под огромной плакучей ивой, смотрят на воду, в задумчивости проводя руками по свисающим веткам.

Sat, 01 Aug 2009 13:07:29 GMT

Fri, 31 Jul 2009 12:49:36 GMT

По поводу очередного зло - радства.

Когда в таких случаях вспоминается судьба Содома и Гоморры, нельзя забывать две вещи.

1. Жители сожжённых городов были групповыми насильниками. В изложении событий нигде не говорится, что города были уничтожены прежде всего за сексуальную ориентацию. Напротив, описывается конкретный случай насилия, как иллюстрация нравов:

« »

И пришли те два Ангела в Содом вечером, когда Лот сидел у ворот Содома. Лот увидел, и встал, чтобы встретить их, и поклонился лицем до земли
и сказал: государи мои! зайдите в дом раба вашего и ночуйте, и умойте ноги ваши, и встаньте поутру и пойдете в путь свой. Но они сказали: нет, мы ночуем на улице.
Он же сильно упрашивал их; и они пошли к нему и пришли в дом его. Он сделал им угощение и испек пресные хлебы, и они ели.
Еще не легли они спать, как городские жители, Содомляне, от молодого до старого, весь народ со [всех] концов [города], окружили дом
и вызвали Лота и говорили ему: где люди, пришедшие к тебе на ночь? выведи их к нам; мы познаем их.
Лот вышел к ним ко входу, и запер за собою дверь,
и сказал: братья мои, не делайте зла;
вот у меня две дочери, которые не познали мужа; лучше я выведу их к вам, делайте с ними, что вам угодно, только людям сим не делайте ничего, так как они пришли под кров дома моего.
Но они сказали: пойди сюда. И сказали: вот пришлец, и хочет судить? теперь мы хуже поступим с тобою, нежели с ними. И очень приступали к человеку сему, к Лоту, и подошли, чтобы выломать дверь.

Быт. 19:1-9

2. В Новом Завете есть другой случай, недвусмысленно перекликающийся с подобными Ветхозаветными событиями:

« »

Когда же приближались дни взятия Его [от мира], Он восхотел идти в Иерусалим;
и послал вестников пред лицем Своим; и они пошли и вошли в селение Самарянское; чтобы приготовить для Него;
но [там] не приняли Его, потому что Он имел вид путешествующего в Иерусалим.
Видя то, ученики Его, Иаков и Иоанн, сказали: Господи! хочешь ли, мы скажем, чтобы огонь сошел с неба и истребил их, как и Илия сделал?
Но Он, обратившись к ним, запретил им и сказал: не знаете, какого вы духа;
ибо Сын Человеческий пришел не губить души человеческие, а спасать. И пошли в другое селение.

Лк. 9:51-56

Лучше извращённо любить, чем «правильно» ненавидеть. Прежде чем превращать Евангелие в секспатологическую доктрину, хорошо бы прислушаться, какого я духа. Прежде чем цитировать «горе тому человеку, через которого соблазн приходит», лучше подумать о том, как мы превращаем благовестие Божьей любви в ростовую концлагерную планку, по которой решали, кому жить и работать, а кому умирать.

За это извращение с нас спросится.

Wed, 22 Jul 2009 19:11:22 GMT

Словосочетание «абсолютные ценности» — оксюморон, вроде сухой воды или круглого квадрата. Хотя оксюморон обычно имеет диалектический смысл, смещая парадоксом привычный угол зрения, взъерошивая мертвенную гладкость стереотипа. Это же выражение само играет роль обманчивого стереотипа, сплющивая горизонт и перспективу.

Ничто во множественном числе не может быть абсолютным. Множественность предполагает разницу, а разница предполагает ущербность: отличающееся отличается или наличием/отсутствием чего-то, или разной степенью чего-то, то есть мерой неабсолютности. То, что можно сравнивать с чем-то, не может быть абсолютным.

Поэтому культура в любых своих проявлениях, в том числе и в морали, настолько несамопротиворечива, насколько не зависит от «абсолютных оснований». То есть настолько, насколько может существовать в бездне, не боясь установки границ чему бы то ни было.

Установка же очертаний даёт сущему место в бытии как общении — и собственную форму, будь то загадочная форма «начальных» элементов или одна из самых совершенных форм — форма живого лица.

Fri, 17 Jul 2009 22:16:47 GMT

Не бывает заслуженных страданий.

Когда мы пытаемся построить теодицею, силясь вписать страдания в структуру мира, мы даже не протягиваем канат сквозь игольное ушко — мы пытаемся перекрестить параллельные прямые в яичнице, путая понятия разных миров, внося наши привычные абстракции в мир, обратный абстракции.

Зло, как и добро, есть чудо, потому что и то, и другое не детерминировано.

Любое страдание абсурдно, оно в Божьем мире и вне его, оно бьёт в лицо Божьей любви, оно потому, что Бог дал миру свободу быть небожьим. Бог мог дать миру возможность делать Богу больно, только эта свобода означала также возможность для мира делать больно самому себе, всё так всё, нельзя быть немножко беременной. Хотя единственная возможность сделать больно Богу — это сделать больно себе, так что эти возможности тождество. Это не месть и не плата за свободу: это сущность свободы, свобода как она есть.

Раз уж современное сознание дошло до озарения, что «ад это другие», от этого недалеко до понимания, что страдание это функция сосуществования свободных воль, направленных в разные стороны от любви, и с этими волями ничего не поделаешь.

«Поделом ей!» «За что мне всё это?!»

Молчите, измерители страданий.

Тихо, бедный мой.

Неподелом. Ни за что.

Любое страдание можно только оплакать. Своё в том числе.

Очищает не страдание. Очищает любовь. В том числе и та, которой ты превозмогаешь страдание, которой ты не даёшь страданию затмить горизонт, затмить небо, затмить мир и лицо другого.

Вернуть свой билет в рай, потому что рядом страдает другой, значит отдать себя и этого другого во власть страдания, значит признать победу страдания и зла. Признать неоплатную цену и непреодолимое значение чужого страдания не означает предать за эту цену весь мир. Вся гармония мира не стоит слезинки ребёнка, но эту слезинку нельзя превращать в валюту, эта слезинка — антиматерия, она не эквивалент, не единица измерения, она чёрная дыра в мире. Бог не замешивает на ней цемент для прекрасного мира. Она слишком страшна, чтобы превращать её в часть уравнения. Мир прекрасен не с учётом страдания и не игнорируя страдание, а вопреки страданию, как целуют кричащее лицо: не затыкая чужой рот и не затыкая своих ушей; для любви, чтобы быть, не нужно что-то презирать, что-то побеждать, она ничему и никому не конкурент.

Нельзя смириться со страданием, своим или чужим, нельзя смириться с его бессмысленностью. Нельзя и не нужно. Вот только противоположностью такого смирения и оправдания будет не бунт — бунт это явление из того же мира, в котором пытаются найти всему оправдание, всё примирить и уравновесить. Нужно выйти из этого замкнутого круга, из порочной системы понятий, из ложно заданных условий.

Можно спорить с человеком, можно согласиться. Но дано и третье: когда ты обнимаешь и целуешь человека, это не значит спорить или согласиться, это другое, это больше, шире, выше чем различие или равенство. Страдание бессмысленно, страшно, абсурдно, но любовь больше. Она не уничтожает страдание, но с ней другие перестают быть адом и страдание пронзается светом.

В этой теме нельзя поставить точку, подвести итог, сделать какие-то выводы. Это было бы унизительно как для добра, так и для зла.

Fri, 17 Jul 2009 10:19:31 GMT

Около года тому назад, в один из выходных дней была у меня возможность пройтись с мобильником по пустому детскому садику. Самому обычному.

Все фотографии не срежиссированные.

Подвигу воспитательниц, нянечек и детей посвящается.

Кенгуру.

Загадочная кровать у окна.

Ещё одна загадочная.

Растерянность.

Кролик.

Детский игрушечный туалетный столик. Написано, что средство от морщин.

Наклейка на личном шкафчике. Наверное, воспитывает отвращение к дешёвому позитиву.

Одинокий пасечник.

Подставка для ручек. Чтоб жизнь малиной не казалась.

Припрятанные игрушки на случай скучных уроков.

Границы миров.

Порванное одеяльце.

Существо с травой, растущей изо рта.

Уставшее существо.

Черепаха без глаз, улыбается.

Личность.

Без слов.

Заяц.

Ещё заяц.

Вид из окна в детском туалете. Чтобы думать о своём поведении, наверное.

Там же.

Зелёная лягушка и зелёный заяц.

Пропади оно всё пропадом.

Бытовуха.

Не выключается.

Хлебушек.

Одинокая машинка на полу.

Просто зверь.

Звери под пытками, по-моему. Пантера с перекошенной ужасом мордой. Слон в дупле дерева. Мишка с вывернутыми назад руками нечеловеческими усилиями держится за ветку.

Наклейка на личном шкафчике: грустная Красная Шапочка с бутылкой в корзинке. Наверное, папе несёт. Или это Нэнси идёт к Сайксу.

Пасхальные яички. Наверное, к концу года для уроков лепки остался только коричневый пластилин.

Поднимите мне веки.

Ктулху и телефон.

Экзистенциальный ужас.

Ещё один игрушечный туалетный столик. С игрушечной рексоной от игрушечного пота.

Носочек.

Человек без лица. Но с графическим интерфейсом.

Патамушта Голливуд.

Детская мыльничка.

Носовой платок.

Резинка для волос.

Наклейка на личном шкафчике.

Чешка.

Цветок.

Зелёная утка под гнётом чего-то.

I'll be back.

Тревожная история.

Рядом с кружкой для полоскания рта — средство для чистки унитазов с обещанием убивать «все известные микробы».

Косыночка, ручка и земля.

Валя.

Щелкунчики.

Розовая лошадь с оранжевой гривой.

Белоснежка без рук. Наверное, сердце разрывается от невозможности кого-то погладить.

Отходняк.

Чебурашка.

Не знаю, что написать.

Русалка из пластилина.

Кофейная кружка воспитательницы.

Штука, набитая легчайшей полимерной крупой. Такой здорово драться на тихом часе.

Жан-Жак-коньяк, мишка в пробирке и методические пособия по педагогике.

Депрессия.

«Все на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загородиться человек, чтобы человек был грустен и растерян». (c)

Попал мужик.

Храбрый утёнок в ожидании отправки в макулатуру.

Детская эмо-мыльничка. Лезвие, шурупы.

У кого мыльничка, у кого кубик с чем-то, чью жизнь не удалось спасти.

Венечка.

Штанишки.

Ещё одеяльце.

Спрессованные.

Тигр.

В рамочке на стенке — предметы, которые нужно беречь от детей, например — пуговицы и мелкие монетки. Рядом на детском шкафчике пуговица и монетка.

Тапочек, тапочек и носочек.

Игрушечный дом как будто с настоящими коммуникациями.

Избушка. Дедушка и бабушка ждут, когда их съедят вместо внучки. Они ведь своё пожили.

Ясельная группа. Игрушка для поклонников тетралогии про доктора Ганнибала Лектера.

Весёлая компания.

Мальчик на дыбе.

Для друга на всё нужно быть готовым. Даже поковырять в носу.

Невесёлые звери.

После вчерашнего.

И любовь сдувается, если не вдыхать новый воздух.

Аепоихюцнр.

Печальная мудрость.

Барашек.

Медведь.

Схрон.

Резиночка и прядка.

Нет выхода из матрицы. Нео не придёт.

Против Карлсона, который живёт на крыше, тоже приняты все меры предосторожности.

Дальше фотографии с улицы.

Онтологическая рекурсия.

Упомянутое окно снаружи.

Тапка.

Колобок.

Таня нравится Серёже.

Станция Мир.

Нетривиальное оформление веранды на одной из детских площадок.

Жаль, что под ним валяется чей-то позвонок.

У каждого есть право на экстрим. «Sk-ate-boarding is not a crime!!!»

Забытая формочка и лопатка.

Деепричастие?

Непонятная штука.

Преступление и наказание.

Говорят, мужики средь бела дня выкопали покрышку на детской площадке для своего грузовика.

Часть от чего-то, что было супер.

Кубик.

Глухой угол.

Колёсико.

Лопатка.

Четверть ситечка.

Ещё лопатка.

У коммунальных служб города какие-то проблемы.

Весело готовим.

Одуванчик и тарелка для кота у дверей кухни.

Альпийская горка.

Ещё горка.

Рай.

Лимб. Заброшенная часть садика.

Там иногда жгут мусор.

И нарисованы странные существа.

KoЯN — грешник.

Пиво и голубь.

Забытый солдатик.

Страшный заяц.

Внутренний дворик. Кажется, трубы выходят наружу из подвалов.

Особая судьба.

Цветочек и не цветочек.

Я люблю.

В маршрутке

Fri, 17 Jul 2009 09:13:19 GMT

Thu, 16 Jul 2009 15:14:39 GMT

Часто вспоминаю одну историю. На одном факультете со мною учился один юноша довольно экстремистских взглядов, умудрявшийся однако избегать всякой шумной позы. Такой тихий экстремизм выглядел (хотя заметить его могли только те, кто общался с человеком более-менее тесно) намного внушительнее трибунного. При всей непримиримости наших мироощущений у нас получалось общаться довольно дружелюбно. Несколько лет тому назад мы встретились после большого перерыва и с какой-то тихой радостью убедились, что не стали друг другу чужими, тем более противными. Сейчас в нём меньше нигилизма, он уже не носит булавку в ухе, и хайер уже не такой длинный, он переводит с польского (наверное, и с других языков, я уже успел забыть детали) и даже занимается какими-то средневековыми архивами. Но вот то дыхание жизни и настоящести — оно осталось в нём, преобладает над всем остальным.

Тогда ещё, давно, человек этот рассказал мне один эпизод. Было время, он принадлежал к панковской субкультуре. Однажды ему пришлось прийти на тусовку одетому более-менее прилично, кажется он возвращался с какой-то нейтральной встречи или должен был потом на такую идти. На него накинулись: «Если ты не в говне, ты не панк!» Это был последний день его панковской юности: тогда, по его словам, он очень живо ощутил, что панк перестал быть антикультурой, перестал быть страшной нерационализируемой, неформулируемой жизнью как она есть, превратился в этикет.

Философы и поэты часто говорят, что сам язык может быть источником мысли и поэзии, что язык обладает своей самостоятельной жизнью и силой, что он не просто сращён с реальностью, но сам есть реальность, сам есть сила, ветер, который надувает паруса и влечёт человека к новому.

То, что верно для хорошего языка, наверное, справедливо и для плохого. Помнится, Наталья Леонидовна Трауберг, говоря о пагубном влиянии фени и канцелярита на литературу, затрагивала также и явление религиозного новояза.

...Сколько бы Честертон ни рассуждал, действует он прежде всего не на разум. Он вводит в особый мир, прозрачный, яркий и четкий, как Новый Иерусалим. Люди там делятся на «простых» и «важных», сила совершается в немощи, блаженны – те, кого не назовешь удачливыми, а побеждает побежденный. И заметьте, религиозного новояза, этих камней вместо хлеба, у Честертона нет; он не называет вполне мирские свойства теми словами, которые в прямом своем значении совершенно несовместимы с «этим миром», просто дырки в нем прожигают... Тем самым, он, проповедник и пророк, отвратит всерьез только тех, кому противны «все эти евангельские дикости». Тех же, кому, как Христу, противна фарисейская закваска, он очень обрадует. Кажется, слава Богу, таких людей немало...

...Так это или не так, мир у него не тот, от которого свихнешься. В нем есть не идеология, а отмер, нравственный суд. Помню, студенткой я страдала от мопассановского «Милого друга», и один реликтовый гуманитарий сказал, что там все – как под крышкой, нет неба. Не стану приписывать Б. Акунину (точнее, Георгию Шалвовичу) какую бы то ни было религиозность – его я не спрашивала, а религиозности боюсь. Писать о таких вещах не стоит, неофитский новояз эти возможности перекрыл...

...Нынешний религиозный новояз так противен, что я ничуть не удивлюсь, если кто-то не сможет читать дальше. Но как-то сказать надо, это важно: среди многочисленных неофитов Боря, считавший себя неверующим, выделялся явственно христианскими свойствами. Я имею в виду не доброту, хотя он был очень добрым, мало того - деликатным. Речь о других, очень странных качествах. Все диссиденты, хотя бы поначалу, стремились к правде; но далеко не все - к милости, тем более - к кротости. А он не только стремился, у него это было. При полном неприятии определенного духа, он никогда не бывал резким или жестким с людьми...

Многим из нас известны пресловутые «Терпи, брат, смиряйся», «Спаси Господи» и так далее. Опасность в том, что языковые штампы превращаются в самостоятельные пустые, но могущественные сущности, в симулянтов жизни и бытия, в кровожадных и агрессивных паразитов. Они как части пазла с заранее запрограммированной формой: часть цепляется за часть, человеку кажется, что он мыслит, чувствует, говорит, творит — на самом деле он складывает мёртвый пазл, и этот пазл — дорога в какое-то очень нехорошее место. Человек сам идёт в это место и ведёт за собой других. Кто создавал этот пазл — безличная сила энтропии или чья-та злая воля, сама привыкшая жить только подражанием и множащая мир призраков, мир якобы золотого света, превращающегося в черепки, — это уже другой вопрос.

Иногда человек начинает чувствовать, что «Спаси Господи» омертвело и нужно найти другие слова. Пока он думает, что нужно всего лишь найти другие слова, он не выйдет из мира симуляции. Один пазл сменится другим.

«Пипл больше не хавает это, нужно найти то, что он хавает» — это сущность тоталитарного псеводообщения может прикрываться самыми благовидными целями. Если это становится методом христианской миссии, это очень страшно. Мы больше не ловцы во ржи, мы крысоловы с волшебной дудочкой. Мы не спасаем по рыбе из мёртвого моря, а глушим стаями на верняк, динамитом.

Если заменить «Спаси Господи» на «Круто», клобуки на мотошлемы, псалмы на рок-музыку, воцерковить Упячку и писать проповеди на падонковском диалекте, поначалу это может показаться чем-то живым, сбить с толку и расшевелить. Но с каждым новым шагом новый пазл будет складываться в старом направлении и гримаса пустоты будет проступать на подобии лица. Нежить снова станет высасывать живую кровь человека.

Этот уверенный напор, эта вдохновлённая удачным, работающим стилем интонация — от них муторно. Отец Александр Шмеман, кажется, использовал в подобных случаях выражение «говорить при нажатой педали».

...Молодежь, говорят, правдива, не терпит лицемерия взрослого мира. Ложь! Она только трескучей лжи и верит, это самый идолопоклоннический возраст и, вместе с тем, самый лицемерный. Молодежь «ищет»? Ложь и миф. Ничего она не ищет, она преисполнена острого чувства самой себя, а это чувство исключает искание. Чего я искал, когда был «молодежью»? Показать себя, и больше ничего. И чтобы все мною восхищались и считали чем-то особенным. И спасли меня не те, кто этому потакал, а те, кто этого просто не замечал. В первую очередь - папа своей скромностью, иронией, даром быть самим собой и ничего «напоказ». Об него и разбивалась вся моя молодежная чепуха, и я чем больше живу, тем сильнее чувствую, какую удивительную, действительно подсознательную роль он сыграл в моей жизни. Как будто - никакого влияния, ни малейшего интереса к тому, чем я жил, и ко всем моим «исканиям». И никогда в жизни я с ним не советовался и ни о чем не спрашивал. Но, вот, когда теперь думаю о нем - со все большей благодарностью, со все большей нежностью - так ясно становится, что роль эта в том и заключалась, что никакого кривлянья, никакого молодежного нажима педали с ним не было возможно, что все это от него отскакивало, при нем не звучало. И, конечно, светилось в нем детство, почему и любили так его все, кто его знал. И теперь этим детством светится мне его образ...

...Дневник Leon Bloy, которым так увлекались о.Киприан, Е.Н.Осоргина. Всегда то же впечатление: с одной стороны - огромного таланта, может быть даже с проблесками гения (отдельные богословские интуиции), с другой же - какое-то самоупоение собственной бедностью, бешенством, бескомпромиссностью. Не знаю, но весь этот тон мне не по душе. Христос не бил людей по физиономии и не обращался к ним с площадной руганью. И потом образы вроде: La France est le seul pays don't Dieu ait besoin... Читаешь (да еще после часов размышления над такими же, только русскими, утверждениями о России) и думаешь: нет, не то. Не нужно всего этого. Не нужно нажаться педали - ни об евреях (Le Salut par les Juifs), ни о Франции, ни о чем. Истина Христова светла и проста, а тут какое-то трагическое «рококо». Чувствуется вся искусственность «конца века». Haysmans, poetes maudits, и вот тоже это грохочущее христианство...

...Читаю Malraux, «Hotes de Passage». И сколь ни чужд мне этот ключ «героизма», этот культ Истории в истории, эта непрерывно нажатая педаль, читая - как бы очищаюсь от суеты и мелочности «церковных интриг», в которых приходится жить и которым и вольно, и невольно все время уступаешь душу...

...Написал все это и подумал: я постоянно перечитываю и, значит, люблю - писателей, так сказать, «скромных», без нажатия педали: Чехова, Leautaud, конечно - Толстого, у которых - сама жизнь, и жизнь «живущая». И не перечитываю (без нужды) всех «громовержцев» - Достоевского, Bernanos'a и т.д. Может быть, это инстинктивная боязнь «глубины»? Самосохранение? Или чувство, подспудное, что там именно педаль нажата, и нажата, в конечном итоге, гордыней (страдание от гордыни)...

Может быть, тошнота это реакция организма на пустоту. Нам только кажется, что мы хотим выблевать что-то вредное. Мы хотим выблевать пустоту, множащуюся подобием слов и дел. Один стиль сменяет другой, один сорт яблок ввозится в рай на смену другому и звучит всё тот же голос: это был просто плохой сорт, вот, возьмите этот и будете как боги.

Thu, 02 Jul 2009 05:43:49 GMT

Наверное, большинству из нас знакомо по детству желание уйти в тёмный лес, зимой, ночью, без шапки, и пусть съест серый голодный волк. Пусть тогда все они поплачут. А мы, как Том Сойер и Гек Финн, будем с хоров наблюдать за собственными похоронами и плачем слишком поздно раскаявшихся близких.

Но Том с Геком вышли тогда из укрытия. И даже в разнеживающих лучах любви и славы Тому хватило человечности на то, чтобы почувствовать:

«Тётя Полли, Мери, и Гарперы кинулись к своим воскресшим любимцам, душили их поцелуями и благодарили Господа Бога за их спасение, а бедный Гек стоял сконфуженный, не зная, что ему делать и куда деваться от стольких неприязненных взглядов. Он озирался по сторонам и уже хотел было улизнуть, когда Том схватил его и сказал тёте Полли:

— Это никуда не годится! Кто-нибудь должен же обрадоваться Геку!»

А можно ведь и не захотеть выходить. Человек способен упиваться обидой, одиночеством, отчаянием. Может поклонятся пустоте. Наверное, потому, что пустота неизменна, от неё не нужно ждать неожиданностей, она не разочарует, некуда падать и нечего терять. Она не требует усилий прощения, доверия и любви. В этом притягательная сила некоторых религий. Можно со всей страстью бесстрастия любить ничто, потому что никакое кажется более надёжным, более совершенным, чем доброе и прекрасное.

И кажется, именно для тех из нас, кто упивается этим многоликим ничем, и существует ад. Потому что не может быть в Божьем мире места каре. Само основание наказания и награды, основание справедливости — заслуга — не из божьего мира. Это не мир рыночных отношений. В понятии наказания превалирует элемент насилия, даже если речь идёт о феномене награды, равном наказанию по модулю, по основанию: и там, и там объекту навязывается нечто внешнее, то, чего он не хочет, но должен принять — в наказании как последствие, в награде как условие.

В божьем языке нет винительного и творительного (орудийного) падежей. Это в нашем мире «кого-что» и «кем-чем» лидируют по частотности употребления. У языка любви есть только именительный и дательный, возможно родительный — без оттенков притяжательности. Странность ещё и в том, что и в дательном, и в родительном именительного всё равно оказывается большая часть. В любви нет прямого дополнения, нет прямого объекта — и даже в косвенных объектах субъект незатмеваем, незабвенен, нет в нём удобной сглаженности, позволяющей забыть о другом, делать его только точкой приложения усилий или инструментом. В каждом «ты» столько же его «я», сколько и в самом «я». И это «я» другого торчит, выпирает, так что не ухватиться, не обхватить, не сжать в руке, очень неудобно. Это неудобство неотъемлемо у настоящей любви.

Иногда по Евангельским притчам, где так или иначе упоминается ад, можно почувствовать, насколько ад востребован самим человеком, находящимся в нём.

...итак пойдите на распутия и всех, кого найдете, зовите на брачный пир.
И рабы те, выйдя на дороги, собрали всех, кого только нашли, и злых и добрых; и брачный пир наполнился возлежащими.
Царь, войдя посмотреть возлежащих, увидел там человека, одетого не в брачную одежду,
и говорит ему: друг! как ты вошел сюда не в брачной одежде? Он же молчал.
Тогда сказал царь слугам: связав ему руки и ноги, возьмите его и бросьте во тьму внешнюю; там будет плач и скрежет зубов... (Матф. 22:9-13)

Казалось бы, какая злобная мелочность. Помнится, один из толкователей в комментариях к этой притче писал о брачном обычае тех времён: вместе с приглашением на пир хозяева и виновники торжества посылали гостям также особую праздничную одежду. В том, что гость пренебрёг этой одеждой и явился в своей, был определённый жест, определённая демонстрация, и отнюдь не доброжелательности и любви. В наше время есть негласный обычай: на свадьбе в белом может быть только невеста, гости, особенно девушки, должны воздерживаться от белой одежды, чтобы невесту всегда и везде было видно, даже в толпе. В одном из современных сериалов («CSI») мать жениха, известный адвокат и «стерва», чтобы выразить свою неприязнь к будущей жене возлюбленного сына, одевает на их свадьбу белое платье. Казалось бы — белый цвет это цвет чистоты, света и радости. Но в этом случае всё наоборот, белый становится символом жестокости, ненависти, становится выражением виртуального убийства. Подобное происходит в притче. Помните, опять-таки из кинематографа, бывают эпизоды, когда герою плохо и он идёт в бар. Не столько даже, чтобы напиться, сколько чтобы подраться. Точнее — чтобы его побили, чтобы ему расквасили лицо. Ему плохо, но хочется, чтобы стало хуже, чтобы плохость достигла своего апогея, своей чистоты. И он ведёт себя так, чтобы кто-то не выдержал. А когда его бьют, он улыбается. То же делает и гость из притчи: он нарывается. Очень нужны мне ваши подачки, эта ваша брачная одежда. У меня своя есть. Фиг я что отвечу на ваши вопросы. Ну же, ударьте меня, выгоните из вашего светлого мирка, радуйтесь и празднуйте без меня, пейте, ешьте, любите друг друга.

И в том, что Царь говорит слугам, слышится горечь: ты правда этого хочешь? в этом — твоё счастье? тебе правда так плохо с нами? что же... возьмите и бросьте... наш друг заслуживает по крайней мере уважения...

И нет в этом ни сарказма, ни иронии, ни злорадства. Это настоящее горькое уважение к чужому желанию. Любовь может бесконечно терпеть, но не может и не хочет завоёвывать.

Если мы честно повспоминаем своё прошлое, мы сможем понять, как счастье может быть в плаче и скрежете зубов.

Или вот ещё притча о богаче и Лазаре. Умирают некто богач и бедняк Лазарь, всю жизнь проведший у ворот этот богача и ни разу не удостоившийся от него ни внимания, ни малейшей любви.

И в аде, будучи в муках, он поднял глаза свои, увидел вдали Авраама и Лазаря на лоне его
и, возопив, сказал: отче Аврааме! умилосердись надо мною и пошли Лазаря, чтобы омочил конец перста своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучаюсь в пламени сем. (Лук. 16:23-24)

Отвечая богачу, Авраам называет его «чадо», и говорит, что «между нами и вами утверждена великая пропасть, так что хотящие перейти отсюда к вам не могут, также и оттуда к нам не переходят».

Что делает богач? Он не просит прощения у нищего. Может, не считает себя виновным, может, ему стыдно признать вину перед незначительным человеком. Он даже не говорит ничего Лазарю. Он живёт по привычкам своего мира: он сразу обращается к «авторитету», к имеющему влияние и власть. Его «отче» звучит как попытка задобрить «того, кто тут главный», чтобы тот приказал подчинённому сделать что-то нужное просителю. Он в первую очередь видит того, кто ему необходим, и манипулирует им в своих интересах, побуждая его к принуждению, к насилию над незначительным человеком. Лазарь не существует для него как субъект отношений. Поэтому Авраам и говорит ему о пропасти: пропасть между раем и адом лежит в сердце человека. Богач может использовать только винительный и творительный падежи, в именительном может быть только он сам. В аде и рае говорят на разных языках, поэтому пространственные перемещения ничего не изменят, всё будет как в литературе абсурда: находящиеся в одной комнате и непрестанно говорящие люди на самом деле не разговаривают друг с другом, не могут друг друга услышать.

Но Авраам всё же говорит богачу «чадо». Кто-то допускал, что люди смогут быть счастливы в раю только если они забудут о наличии ада, если живущие в аду как бы перестанут для них существовать. Какое убогое, слабое счастье, если оно требует незнания или забвения для своего выживания. Авраам говорит «чадо» и в этом слове много боли. В раю есть место боли, есть место страданию, они не антонимы счастью. Ведь остались же раны от кнута, от гвоздей и копья на Теле воскресшего Христа. Церковь верит, что эти раны останутся на Теле Христа вечно. Как пребудут вечно рядом с выбравшими рай те из нас, кто может быть счастлив только в одиночестве и отчаянии: пребудут как вечная рана на любящем сердце, которое не может принуждать даже словом, даже взглядом, даже желанием вернуть.

Wed, 17 Jun 2009 03:17:06 GMT

...Но дело в том, что каждый имеет право — на свою особую личную рану,
о чем нас предупредили честно — лет пятьдесят назад:
— Я, выживший русский солдат, не лягу с немцем Иваном.
— Я мертвый немецкий солдат, но тоже не лягу с Иваном. —
Война поросла быльем: все умерли и лежат... (Д. В.)

Можно скачать в чуть лучшем качестве здесь (62 MB).

Ещё есть «Подводная лодка» («Das Boot»): в нём та самая война со стороны «немца Ивана». Не порезанная под кинопрокат версия фильма идёт 5 часов, есть на торрентах (RIP или DVD).

Ещё, конечно, Бёлль, Ремарк. Евангелие.

Tue, 16 Jun 2009 10:12:18 GMT

bembi45 прислала мне две фотографии, сделанные ею в Питере. Они на тему недавнего поста про живущих в одной комнате. Спасибо тебе большое :)

UPD. Ура, ещё. Спасибо, Аня.

Sat, 13 Jun 2009 16:04:32 GMT

Обычно мы думаем, что в раю только те, кто не грешит. Но ведь всё наоборот: не грешит только тот, кто в раю. Мы думаем, что счастлив только тот, кто хороший. Но на самом деле только счастливый человек по-настоящему хороший. Иными словами, верно не то, что с Богом могут быть только хорошие, но хорошими мы можем быть только с Богом.

Нам кажется, чтобы быть с Богом, это нужно заслужить. На самом деле, быть с Богом — это вещь самой первой необходимости. Её нельзя и ненужно заслуживать, потому что она исток всего. Вот приходит момент, когда хочется сделать что-то нехорошее и мы думаем: нужно потерпеть, нужно выдержать, тогда Бог примет меня и будет всё хорошо. На самом деле, нет вот этого промежутка страдания и пустыни, на котором мы должны что-то потерпеть, должны заслужить и завоевать какое-то право: от рая нас ничего не отделяет, кроме нашего представления об этом промежутке. Отказ от зла это не промежуточный подвиг, за который нам платит Бог чем-то хорошим или даже Собой. Отказываясь от зла, мы не вступаем на поле войны. Наоборот: чтобы не сделать зло, войди в рай. Чтобы не сделать зло, будь с Богом. А ещё точнее: просто войди в рай, просто будь с Богом. У рая и бытия с Богом не может быть какой-то ещё цели, вроде возможности и силы не делать зло. Не делать зло это всего лишь одно из проявлений жизни в раю, жизни с Богом, одно из проявлений счастья. Между этим нет причинно-следственной связи, это тождество.

Почему же так трудно? Потому что мы не приняли рай как самое главное. Не отождествляем быть с Богом и счастье. На самом деле, мы так выстраиваем цепочку: 1) нужно быть хорошим, не делать зла; 2) это трудно, потому что кроме целей, которых мы якобы могли добиться этим злом, мы ничего по-настоящему не любим, — но эту трудность нужно потерпеть; 3) если потерпим и пострадаем, отказываясь от счастья обладания этими целями, Бог примет нас и наградит, введёт в рай; 4) и там мы оторвёмся, там у нас будет всё, чего мы так хотели. Получается какой-то абсурдный — при всей своей кажущейся логичности — концлагерь, в стиле кошмаров Кафки.

В хорошем иранском фильме «Вкус вишни» старый турок рассказывает главному герою анекдот.

Приходит турок к врачу. «Доктор, с моим телом что-то не так. К чему ни прикоснусь, всё болит. К ноге прикоснусь — болит. К руке — болит. К животу — болит». Осмотрел доктор пришедшего и говорит ему: «С вашим телом всё в порядке. У Вас палец сломан».

Старый турок пытался сказать: когда нам кажется, что в нашей жизни всё плохо, возможно дело не в жизни, а в живущем; болен не мир, а тот орган чувств, которым мы мир воспринимаем, которым мы этот мир оцениваем.

Так вот, нет этой ужасной цепочки. Если мы понимаем, что единственное, чего хочет Бог, — это чтобы мы сейчас были с Ним, сейчас сделали шаг в Рай, сейчас стали счастливыми. Просто так, это более чем даром, это возможность любого дальнейшего дара. Женятся не ради ужинов при свечах, просто ужины при свечах это плоть любви.

Это не значит, что сразу будет хорошо, что не будет трудно, что мы не будем плакать, зная, кого обнимает Бог, чувствуя, как мы убоги и грязны. Что нам не будет страшно, не будет головокружения перед бездной простоты и любви. Но учиться быть счастливым можно только начав быть счастливым. Учиться быть в семье можно только вернувшись в семью. Врач не лечит больных в награду за то, что они старательно лечились.

Любовь растёт только от любви.

Sat, 30 May 2009 11:19:45 GMT

***

Коля жил в пригороде, в маленьком домике.
По вечерам золотистый свет уличного фонаря терялся в липах.

Однажды он вышел на улицу, подошёл к внешней стене дома.
Прикрутил к ней розетку и повесил на гвоздь картину.
Постоял, посмотрел.
И почувствовал, что получилось.

Оппа.

Теперь весь мир — комната его дома.
Вся Земля, да что там — вся вселенная.
Со всеми кошками, молодыми мамами в парках,
поросшими камышом маленькими речками,
глотателями огня на праздничных площадях и Господом Богом.

Вот дворник стрижёт городской газон.
Смотришь с нежностью.
Ещё бы, столько лет живём в одной комнате.

В комнате с Венерой и маленьким смешным Меркурием.

И ничего, что продавщица в магазине сказала тебе неласковые слова.
Переживём. Это наше внутреннее домашнее дело.
Мы ведь не чужие друг другу.
Всякие бывают дни, не всегда у человека хорошо на душе.

Где-то, в джунглях, рычат и поют мои домашние звери и птицы.
Плещется рыба на закате в моей Миссисипи.

В далёком сияющем Акапулько
В камере смертников
Сидит дружище Леон.
Сквозь решётку запах моря, крик чаек.
Он убил старину Педро.
Забил его носаками из-за Марицы.
Педро навещает его вечерами
и ждёт воскресения мёртвых, чтобы получить своё тело обратно.
Чтобы можно было обнять Леона, взъерошить ему волосы.
Сказать: «Не плачь, мне было неплохо все эти годы.
Нечего исправлять.
А смерть это так, царапина. Было не так уж и больно. До свадьбы заживёт».

Вот теперь никто уже никуда не денется, думает Коля.

В моей комнате смокинги, и прекрасные ваши потные майки, разбросанные носки,
Вечерние платья, зубные щётки, зубочистки ваши на вес золота, родные мои.

В моей комнате нет правых и виновных, есть только счастливые и несчастные.
Несчастные, блин.
Блин.

В моей комнате Бог стал человеком,
Чтобы не только с нами болеть, голодать, валиться с ног от усталости.
Но чтобы наконец-то смочь выговорить «Несчастные. Блин.»

Ведь в своём несчастье мы сильнее Бога.
Он может иметь участие в нашем счастье, сделать его больше.
Только в несчастье наше не может Он войти,
не может взять его, ничего не может с ним сделать, оно в другом измерении,
там, где нет Бога.
Он стоит за окном этого измерения и смотрит туда, где Его нет.
Может только беспомощно говорить «Блин».
Говорить это слово, которое ничего не означает, кроме непоправимости,
означает то, куда нельзя войти, то, что нельзя потрогать, поправить,
Можно только умереть в надежде, что тебе отдадут это потом добровольно.

Даже спрятать несчастье нельзя от детей, мол, оно не игрушка.

В моей комнате есть счастливые и несчастные.

Золотой свет уличного фонаря теряется в густых липах.

Wed, 13 May 2009 00:52:26 GMT

«Против человека нет смысла говорить; как только вы говорите против человека, он, разумеется, будет себя защищать, потому что всякому страшно быть уничтоженным, всякому страшно, чтобы ему доказали его несостоятельность... Никогда не говорите против своего совопросника, говорите выше его, так, чтобы он слушал и вырос над собой и восхитился бы тем, чем он мог бы быть, если бы он только мог подняться над своим собственным уровнем... Так можно говорить с любым человеком»

Митрополит Антоний (Блум). У нас есть что сказать о человеке.
(Выступление в московском Доме художника 15 октября 1989).

Конечно, чтобы говорить «выше», нужно не себя считать выше. Нужно быть причастным к опыту, который превышает тебя самого. Нужно быть влюблённым не в себя.

Tue, 12 May 2009 20:40:27 GMT

Абсолютным может быть только то, что нельзя спародировать, осмеять. И модальность этого «нельзя» — не социально-правовая, не модальность запрета, не модальность глагола may, но модальность онтологическая, модальность глагола can.

Нам может казаться, что что-то абсолютное в опасности, что на него клевещут, но на самом деле деконструкции подвергается то, что паразитирует на абсолютном, или мешает абсолютному, или кажется претендующим на абсолютное. Опытный циник противостоит реальным чужим аберрациям, начинающий циник борется со своими ветряными мельницами — в любом случае защищать нечего.

Разочароваться в Родине, узнав клевету или правду, может только тот, кто любил Родину потому, что она лучше всех. Значит он любил статистические данные или свою принадлежность к элите. Он не знал Родины и её не защитить для него.

Разочароваться в Церкви после газетной статьи или личной встречи с грязью я могу только в том случае, если вижу в Церкви магическую организацию, автоматически дающую безупречность своим членам. Тогда я в ужасе буду упрекать «потомственных целителей»: «Да у вас самих проблемы в семье, ваши приворотные зелья на вас же не действуют!» Значит, я не вижу Церкви, мои цели иллюзорны, нет смысла защищать мой фантом.

И так далее, с социальными институтами, концепциями, артефактами, людьми. Нельзя защитить то, чего для человека нет. Более того, это вредно для самого человека. Но и напасть на абсолютное нельзя. Любая деконструкция будет пользоваться инструментарием, который до смешного мелок по сравнению с абсолютным, это будет нападение ребёнка с пластмассовым мечом на Тихий Океан или на грозу, будет попыткой поймать солнечный свет в спичечный коробок. Жалко тратить свою жизнь на тотальную слежку за детьми, мешая им делать это. Лучше жить так, чтобы восхищённые взгляды увлекались вслед Вашему, обращались от призраков — к тому, что Вы любите, к тем, кого Вы любите.

Sun, 19 Apr 2009 07:54:31 GMT

Вот часто издеваются над христианской формулой «яхужевсехяхужевсехяхужевсех». Однако, как это часто бывает, извне она видится совсем не тем, чем служит изнутри. Это как странные прозвища, которыми награждают друг друга любящие люди: внешним они часто кажутся чудаковытыми, дикими, смешными, может даже противными. Просто никто ведь не знает, что именно с ними связано, какие дрожащие моменты жизни.

«Яхужевсех» это такой сокращённый способ сказать «вселучшеменя». Это всё равно что поднять ребёнка над головой, к небу и солнцу, чтобы он лучше видел ярмарочное действо, или футбольный матч, или табун бегущих лошадей. Всё равно что вывезти старенькую маму на солнце. Уступить лучшее место. Как отдать кровь.

Я учился в десятом классе, когда стал только узнавать церковную жизнь. Много было такого, о чём вспоминать неловко. Наверное, так у многих. Как-то вечером я читал положенное молитвенное правило. Для этого я обычно запирался на какое-то время в ванной, потому что своей комнаты у меня тогда не было. И вот читаю, а у родителей классическая семейная разборка, на повышенных тонах. А я, значит, такой возвышенный: там внизу у людей бури страстей, а я на вершине, всех люблю, молюсь за всех. Дочитал правило, вышел и, проходя через комнату, где родители выясняли, кто из них неправ, прошу их, как бы между прочим, привычным примиряющим тоном — не ссорьтесь, мол. И тут отец впервые не выдержал и очень жёстко попросил меня не лезть не в своё дело. Я, поражённый, промямлил какие-то извинения и спешно ретировался в другую комнату. Сначала меня охватила какая-то наивная безграничная обида. Как же так, я же хотел, как лучше. Я же знаю.

А потом я вдруг ощутил, очень явно, как будто увидел и услышал вот прямо здесь, что это Бог устами отца жёстко сказал мне не лезть не в своё дело. Я увидел, как Сам Бог сталкивает меня с вершины, где я один был приближён к Нему, а все другие были где-то там, недосягаемы для Его тепла и света, вдали, во мраке своих страстей. И когда я упал туда же, где все, я вдруг ощутил дотоле неведомое счастье. Потому что из прекрасной чистой одинокой вершины я вдруг попал в семью. Где все на одинаковом расстоянии предельной близости от Его любви. И когда кто-то подходит к другому и пробует говорить с ним с позиций вершины, так, как будто тот пустое место, как будто он не ребёнок Божий, Бог, как тигрица, заслоняет детёныша и рыкает: «Не лезь не в своё дело!» Из мира единичной вертикали, где каждый может быть только ближе или дальше от Него, выше или ниже, лучше или хуже, я вдруг оказался в рождественской гостинной, где нет иерархии, а есть только тепло и такое маленькое расстояние между Ним и каждым, что его, этого расстояния, просто нет.

Так совпало, что на следующий день мы разбирали в школе, на уроке литературы, замечательный эпизод из «Войны и мира» — о том, как князь Андрей смотрит на обычных людей и чувствует свою сопричастность с каждым, с теми, кто раньше был просто пустым местом. У нас была прекрасная учительница, которой я чем больше живу, тем больше благодарен. И после описанного вечера накануне для меня этот фрагмент был настолько внятным, что я смотрел на уроке в окно на распускающуюся весеннюю листву и чуть ли не пел внутри себя.

А на перемене после урока случилось ещё третье. Я был в десятом классе, а в классе шестом или седьмом учился маленький сорванец, у которого была целая шобла покровителей-старшеклассников самой угрожающей репутации. Сорванец было отморожен на всю голову, мог запросто подойти к любому из старших классов и пнуть ногой или дать по лицу: он знал, что его никто не посмеет тронуть, потому что за него сразу же вступятся так, что мало не покажется. Хотя — нужно отдать ему должное — было такое впечатление, что он и без защитников вёл бы себя так же: была в нём какая-то безрассудная, бесстрашная, даже весёлая злость, без тормозов и всякой рефлексии. Вдобавок к этой ситуации я был ещё и одним из самых забитых мальчишек в школе, с самых первых классов терпел всё от всех, кто бы ни возымел желание испытать меня на прочность. Часто я сам был виноват, потому что непрерывные страдания не всегда воспитывают в человеке лучшие качества. И уж конечно упомянутый маленький социопат не пропускал меня без своего внимания. После того урока литературы я стоял где-то в уголке один и переваривал полученный накануне вечером и на только что завершившемся занятии опыт, как вдруг увидел приближающегося обидчика. Обычно такие встречи вызывали во мне тошнотворные приступы страха, отчаяния, безысходного стыда. Но сейчас я впервые смотрел на него без страха. Он подошёл и дал мне под дыхалку, потом ударил ботинком по ноге, по кости, было очень больно, да ещё и дышать нечем. А я смотрел на него и плакал. Он не знал, что я впервые плачу не от боли и унижения, а от того, что видел и чувствовал: совершенно не важно, что он со мной сейчас делает. Мы оба дети в одной и той же рождественской гостинной. Его злость это горе его и горе любящего его Бога. Это и моё горе, но не потому что мне больно, не потому что я унижен. Для любви нет понятий унижения, нет понятий вины и справедливости. Есть только счастье сопричастности и боль от того, что кто-то недостаточно счастлив. «Я хуже тебя» — думал я, смотря на него. Но это были всего лишь доступные мне слова, которыми я мог выразить свои чувства в новом мире, где нет больше ниже и выше, дальше и ближе, где все одинаково очень плохи и хороши, где каждый хуже всех остальных потому, что иначе не выразить отмену всех этих измерений, испарение координатной плоскости от тепла и света, сильнейших тысяч ядерных реакторов, тепла и света, в которых твоё сердце вечно горит и не сгорает.

Fri, 17 Apr 2009 14:38:10 GMT

Есть красивая метафора о точке покоя внутри торнадо: в сердцевине смертоносного, сметающего всё на своём пути вихря царит совершенный мир. Правды ради стоит сказать, что метеорологи и физики описывают «око бури» не так уж радужно: хотя скорость ветра в центре смерча и равна нулю, сердце огромной воронки заполнено турбулентными вихрями, вращающимися со скоростью, превышающей скорость звука. Именно эти вихри разрывают всасываемые в торнадо предметы, сдирают кожу с человека, превращают огромные мосты из металлоконструкций в витые верёвки. Но метафора всё равно была хорошая.

И она может быть верна в отношении другого. Общение с Богом тоже может сметать всё на своём пути. Но наше стремление к покою должно быть обращено в сторону не от вихря, а в его сердцевину. Не бежать мы должны, но устремляться в. Только там можно обрести полнокровный покой.

Солдат, съехавший с катушек и ринувшийся в гущу битвы, может иметь больше шансов выжить, чем побежавший с поля боя. И это в шатком человеческом мире, где так мало любви, где отец часто предлагает сыну камень вместо хлеба. Но не так там.

Апрель в большом городе

Wed, 01 Apr 2009 10:36:50 GMT

"За дверью счастливого человека должен стоять кто - нибудь с молоточком, постоянно стучать и напоминать, что есть несчастные..." (А. П. Чехов)

Особенно, когда весна и так тепло.

Хотя за дверью несчастного человека тоже обязательно должен стоять кто-то с молоточком, постоянно стучать и напоминать, что есть...

Fri, 27 Mar 2009 07:27:10 GMT

«Семья Сопрано» — настолько же замечательная, насколько тяжёлая киноэпопея. При всей мрачности и кажущемся психологическом пессимизме, она — о хрупкости человека и человеческих отношений. Один из наиболее повторяющихся из серии в серию мотивов — как мало нужно человеку, чтобы из хорошо сделать плохо, более того — непоправимо. Всё время тебя преследует чувство, что все герои — большие страшные дети: настолько странными, смешными кажутся поводы, по которым они унижают, калечат и убивают друг друга. Режиссёру и актёрам удаётся порой создать удивительно светлую, просто архетипически райскую атмосферу, отвечающую самым разным базовым идеалам — любовь, дружба, братство, идеальная семья, дух Рождества, самопожертвование, прощение — удаётся создать только для того, чтобы сразу же, в неуловимое мгновение превратить всё в ад, в котором уже нет ничего кроме ненависти и отчаяния. Обычно даже трудно уловить, с чего начинается перемена: случайное слово, жест, взгляд, воспоминание — и хрупкий мир рушится, чаще всего безвозвратно.

Вспоминается очень меткий рассказ Рэя Брэдбери «Капелька нетерпимости». Почитайте. Возможно, когда-нибудь он спасёт Ваш мир.

Очень важно порой не толкнуть первую косточку домино. Всё вокруг нас держится на волоске, всё детонирует от малейшего вздоха. Нет ничего неважного.